«Многое изменилось на селе за эти восемьдесят лет, что прожила на свете бабушка Степанида. Все, кто был ей близок, кто знал ее радости, знал ее горе, – все уже в могиле…»
«Здоровая баба Акулина, веселая, сквозь рваную рубаху сбитое розовое тело так и светится. И в глазах веселых, небольших, голубых светится и отливает на лицо, на губы, небольшие, красные, сочные, на ряд жемчужных белых зубов…»
«Что-то железное во всей коренастой фигуре Асимова. Дикая воля в татарских или монгольских с прорезами кверху глазах. Дик, нелюдим. Как будто кругом каким очертил себя: что в кругу, то его, – за кругом нет его ничего и хоть трава не расти. А с виду тихий, ровно и ласковый, – идет по селу – поклон отдает раздумчиво. Или возится когда у себя на пчельнике тут же за огородом. Придет Гурилев, бывало, под вечер, тоже старинный пчеляк, и пойдет у них разговор о роях, да о поносках, о матках...
«Сами сельские власти довели дело до запущенной подати, а потом вдруг потребовали: сейчас же плати; вынь да положь. Черкасским-то легко — у них рядом “машина”, почти как город: хлеб по сорок семь копеек, всего на две копейки дешевле городского, да и до вас от их медвежьего угла каких-то семьдесят верст, а ты всё равно отстёгивай Ивану Васильевичу по двадцать семь копеек. У них соль по тридцать пять копеек, у вас — по пятьдесят; у них “карасин” по две копейки за фунт, а у вас тот же Иван...